TRANSGRESSIONS & SPACESHIPS (dadakinder) wrote,
TRANSGRESSIONS & SPACESHIPS
dadakinder

Category:

ДЖЕРЕМИ РИД. КОГДА ОПУСКАЕТСЯ ХЛЫСТ



Отрывок публикуется впервые в Сети, и с разрешения главного редактора издательства «Kolonna Publications / Митин Журнал» Дмитрия Волчека. Перевод: Валерия Нугатова. Заказать книги издательства «Kolonna Publications / Митин Журнал» можно на сайте издательства.

Что ты знаешь обо мне, читатель? Ничего, помимо предвзятого мнения о де Саде. Был ли я когда-то младшим офицером в ярко-синем плаще и мундире с красными нашивками? Я ли служил в захватнической армии, переправлялся через Рейн, наступал на равнинах северной Германии? Ганноверцы курились в июньском зное. Людской пот мешался с конским. Если это я кружился в кровавой турецкой бане, в неподвижной безликой толпе, выхваченной прожектором, то давным-давно отрекся от этого осколка биографии. Я стал другим.


Но в том времени что-то приковывает внимание. Словно моментальная фотография, которую упорно переснимает память. Я лежал в хлеву на немецкой девушке. Длинный луч солнца окрашивал багрянцем солому. Я искал того наслаждения, что уже утомляло меня. Толчок и встречный толчок. Наверное, ночью в хлев пробралась лиса: справа от входа – вихрь из разметанных перьев. Секс у меня был неторопливый. Подняв голову, я заметил хлыст на гвозде. Этот образ остался висеть в моем сознании. Он плыл, подобно щуке, что нежится в стоячей воде, за своей подводной летаргией скрывая дикарскую прожорливость.

В тот миг подавленного оргазма словно разверзлась безвозвратная пропасть между моими грезами и девушкой. В хлеву посветлело. Должно быть, вышло солнце: его алое сияние разогнало иссиня-черные тучи. Вдруг стало очень светло. Я был таким незащищенным, меня оскорблял этот презренный секс. Минуту назад я еще волнообразно сливался с рябью эротического потока, но вдруг освободился, внезапно отпрянул, и это потрясло мою белокурую партнершу. Ее тело по-прежнему двигалось в такт с моим. Она приближалась к призрачной кульминации. Я же знал одно: для равновесия мне потребен этот хлыст. Еще не сняв его, я уже чувствовал его вес, небрежный щелчок и напористый удар. Девушка еще не опомнилась после моего ухода. Ее руки искали неосязаемое тело. И вдруг мне стало совершенно ясно, что надлежит сделать. Словно вся моя жизнь готовила меня к этому бесчинству. Багрянец заходящего солнца пронесся ураганом в голове. Все казалось недвижным. Время словно остановилось. Девушка перевернулась на живот, будто невольно предвосхитив мои желания. Она не хотела признавать, что ее отвергли, и лежала, обхватив голову руками, устремляя спутанные мысли в непривычную темноту. Что-то во мне щелкнуло. Произошел разрыв, словно разъединились два проводка. Мне захотелось сделать ей больно – за свою жалость к ней. Девушка отпрянула от первого же взмаха. Не поверила, что ее бьют. И за это неверие я хлестнул снова, еще сильнее. А за то, что не сопротивлялась, замахнулся опять. Мой лоб усеяли горячие капли пота. Я потерял счет ударам и взмылился. Наверное, в какой-то момент девушка убежала: я хлестал непрерывно, и хлыст выбивал пыль из соломенного ложа. Я был близок к обмороку. Мне хотелось обратить орудие на себя, но не хватало сноровки, чтобы оставить на своей плоти синевато-бордовые рубцы. Ох уж эти физические границы. Я хотел быть хозяином положения, но мешали телесные изъяны.

Я швырнул хлыст в солому и потом наблюдал, как он трепещет, испуская дух, точно пристреленная змея. Солнце переместилось, и тени исполосовали светлый пол. Мне хотелось лечь и отдохнуть, но я подумал, что лучше вернуться
в роту. Моя одежда насквозь промокла от яростного пота. Я напоминал объездчика, скакавшего без седла на норовистом жеребце. На ладони остались глубокие порезы. Рукоятка измочалила плоть. Мои первые садистские стигматы.

Оглядываясь назад, я возбуждаюсь. Электрические сигналы разносятся по всему позвоночнику. Я вновь осязаю пухлые белые ягодицы, которые тогда порол. В воображении я вхожу в нее: девушку никогда не имели сзади, и она вздрагивает, сравнивая мои размеры с узостью своего прохода. Дабы утолить мою страсть, ей пришлось бы стать железнодорожным тоннелем. Но я непреклонен. Моя горизонталь желает восстать вертикалью. Я хочу вертеть ее тело на хую, будто целый рой беглых муравьев щекочет мне крайнюю плоть, и чтобы головка была чувствительна, словно ее лижут сквозь медовый купол.

Некоторые люди приходят в мир обрести себя. Они обшаривают четыре стороны света. Я же явился в убежище камеры, дабы вообразить то, что испытал. Временами я похож на медведя. Превратился в пещерного зверя посреди цивилизованного города. Чего они от меня хотят? Неужели полагают, будто я всю жизнь подражал сексуальной распущенности герцога де Ришелье или аббата Дюбуа?

Они думали, что уж в тюрьме-то меня обуздают. Наоборот: я никогда еще не был столь опасен. Не в силах обрести наслаждение в реальности, я обратился к мести, которая потрясет потомков. Много людей заявляли о своих страстях, но метаморфозы моих сексуальных интересов не сравнятся ни с чем. Нет такой телесной зоны, к которой у меня не было доступа. Я знал мужчин, что становились женщинами, и женщин с мужскими чертами. В этой перестановке и следует искать удовольствие. Наделите особу любого пола противоположными признаками, и она получит мучительное наслаждение от неестественного секса.

Так кто же я? Донасьен-Альфонс-Франсуа де Сад. Родился в одной из первейших семей Франции, с имениями в Лакосте, Сомане, Мазане и Арле. Родственник Лауры де Сад, которая в 1325 году вышла замуж за Хуго де Сада и стала Лаурой петрарковских сонетов. Она-то и служит символом в моих грезах; ее свет ослепляет мои галлюцинаторные ночи.

Перескажу вам сон, где она пришла меня утешить. С неописуемым удовольствием и жадностью читал я Петрарку. Близилась полночь. Я уснул с книгой в руке. И вдруг явилась она. То был вовсе не оптический обман: она стояла в моей камере, и ничто не могло омрачить ее сияния. Она была в черном, а белокурые волосы ниспадали на плечи, словно под воздушным потоком. Она сказала в моем сне:

– Ты тоже способен обрести пространство. Я умерла, но тебе нет нужды умирать. Твое внутреннее измерение породит физическая непрерывность.

И почему только я не могу забыть об этой мертвой женщине? Возможно, все из-за примеси внутри меня. Прожив два года, подобно зверю в собственных испражнениях, я по-прежнему помню свой сон и то, как этот голос определил мое будущее.

Меня утешает поэзия, а мир побуждает к опасному натиску, который мы ассоциируем с манией. В своем заточении я воображаю, как иду по деревенским просторам. Сырой осенний день, стайки красных и желтых листьев порхают у меня на пути. Я вспоминаю, что свобода – это способность столкнуться с пространством. Я мысленно шагаю, стараясь не думать. Ступни мои намокли от холодной росы. Если бы меня остановили и спросили, я не сумел бы ответить, куда направляюсь и зачем. Над полями расправляет крылья крупная красная птица, разжиревшая от крови.

Вина Мерсо, Шабли, Эрмитажа, Луары, Монтепульчано уже готовы побаловать нёбо. Мы обретаем вкус к ним вместе с обретением нежнейших телесных отверстий. Когда обонятельный стимул усиливается, упираешься в стену, куда бы ни повернулся. И какая разница, если эта стена бывала голубой, красной, зеленой или фиолетовой? Я уже приобрел повадки хамелеона. Войдя в мою камеру, вы не отличили бы меня от пола, стен, потолка. Не распознали бы мое присутствие, даже если бы сами занимали треть моего загона. Я сросся с ним в единое вещество – гранит, в котором Мэн Рэй увидел мое лицо.

Я – каменный. Я видел себя в других работах художника – мой портрет с каменным профилем, точно высеченным из стен Бастилии. Неужели это я? А его фотографический «Памятник де Саду», на котором судорожно-соблазнительная задница помещена в крест? Он изобразил именно ту ложбинку, что вызывала у меня сексуальный бред. В этом проходе я обнаружил дождевые леса, пещеры с драгоценностями, колдовскую книгу, раскрытую на странице с тайнами оккультной вселенной, и оргии на вулканических пляжах. Чем больше я углублялся, тем ближе подходил к постижению мистического ока.

Я видел и других. «Стул» Аллена Джоунза – кукла в черных кожаных трусиках, перчатках и ботинках. Она превратилась в стул, подобно девушкам из «Жюльетты». А вот я в «Разврате» Кловиса Труя – утонченный эстет, окруженный полуодетыми девушками, которых секу: все они в черных чулках и на высоких каблуках, а фоном – развалины опустошенного Лакоста. Вот я в серии работ Ханса Беллмера «Сад», полных каннибальского эротизма, судорожных спазмов, анаморфных фигур: клейкие и трансгрессивные, они связывают секс с пальцем и актинией.

А вот я в Магриттовой «Философии в будуаре». У туфель вырастают пальцы, у платья на вешалке проступают груди.

Что мне толку от этих изображений? Неужели я имею к ним отношение? Одна жизнь переходит в другую по инерции,
в связи с тем, что мы зовем сопереживанием. Частичка моей жизни, моей работы передается, как ток. Потомки – лишь череда электрических импульсов. Тем не менее, в моей жизни есть факты, хоть они мне и отвратительны. Моя армейская карьера завершилась нежданно. Когда в феврале 1763 года премьер-министр Людовика XV герцог де Шуазёль заключил Парижский мир, я вернулся домой. И тогда развязалась вымышленная война за слушателей. Я веду ее до сих пор.

Я уже был перемещенным лицом. Мне хотелось удовольствий, доступных лишь в привилегированных кругах. Я был вождем, пророком, провозвестником нового сексуального идеала. Скандал, раздутый дома вокруг моего имени, отчасти рассеялся после лихорадочных упреков, адресованных моему прежнему опекуну аббату де Саду. Полиция устроила облаву в борделе, который, по слухам, посещал аббат, и обнаружила его в постели с двумя девицами. Свои утехи он приправлял всякими причудами. Кисти и ступни его были прикованы к столбикам кровати. Одна девушка сосала хуй, а другая бросала ему на живот золотых рыбок из банки. Трепыхание этих рыбок возбуждало аббата, который представлял себе, как они задыхаются.

Меня смешила мысль о проститутке, вынужденной покупать банку с тропическими рыбками, дабы укрепить нестойкую эрекцию клиента. Но то было предостережение: полиция уже заподозрила, что мое сексуальное удовольствие связано с жестокостью. Жаловались даже девушки, нанятые специально для порки. Поэтому я решил действовать вызывающе, чтобы обезвредить менее опасные слухи. Если распустить небылицы о том, что я психопат, можно спрятаться за невероятным вымыслом.

В то время я полюбил загородные прогулки. Отправлялся на поиски себя и других. В Авиньоне, Париже, Марселе я развлекался, а затем скучал. Мои полисексуальные партнеры перепробовали все на свете. Мужчины-специалисты по бондажу; женщины с черными сигаретами, свисающими с алых губ; транссексуалы, красившие лобковые волосы в синий или сиреневый. За деньги можно было осуществить любую блажь. Да и сейчас можно.

Путешествуя, я нашел немало ключей к разгадке своей личности и узнал, как я связан с миром. Я ничего и никого не искал – просто отдавался на волю случая. Я ощупывал случайные эпизоды сюжета, который мы называем реальностью. Порой уезжал на несколько дней, отступая к своим старинным убежищам – Оверни и Виши, понукая коня на широких лавандовых полях Прованса: лицо обветривалось, а разум плыл по течению автономного сознания.

Временами я резко останавливался, чтобы встретиться с самим собой. Мне было интересно, как разовьется мысль, если ею не управлять. Я вбирал в себя ландшафт или думал, будто вбираю, однако не был готов к обезоруживающему схлопыванию. Возможно, такова смерть. Но тут наоборот: нельзя вернуться из образа, который тебя поглотил. Ты удаляешься от тела.

Я врезался в тугую голубую дистанцию, пытаясь прибыть в точку схода, и вдруг непроизвольно приходил в ярость. Я набрасывался на того, кто стоял на обочине просто так – поступок, диктуемый разочарованием. Я хотел господствовать над вселенной в образе человеческой жопы – эта вечная забота, главенствующее наваждение водило меня по тюремным камерам или больничным палатам; во всех формах она бесчинствует в моем подсознании.

Порой я представлял, будто скачу по глубокой ложбине меж холмами. Я хлестал коня, стимулируя экстаз, который я познавал на вершине оргазма. Мой хуй становился слоноподобным. Он мог бросить вызов целому полю быков и одолеть их своей потенцией.

Я останавливался в гостиницах, взмыленный после неистовой скачки. Свет холмов наводил лоск на мое лицо. Долины воссоздавались в морщинах под глазами. Кожа моя пахла виноградниками, горчицей, лавандой. Если в гостинице была молодая девушка, я щипал ее за мягкое место. Мне хотелось перегнуть ее через колено и отшлепать тапкой по щекам, пока мое проникновение не покажется ей вполне естественным.

Но внутренние поиски утомили меня. Осень манила запахом гнили и разложения. Перезревшие конические груши, размеченные осами; глухой стук крапчатых паданцев в ветреных фруктовых садах; большие стаи скворцов, вздымавшиеся волнами. Лишь тогда, средь летящих листьев, утопающих в грязи дорог и разжиженного природного изобилия, я приземлял себя настолько, чтобы вступить в цикл. Оглядываясь назад, вижу, как стою у дороги в поле, исполосованном ультрамариновыми тенями, и решаю вернуться в Париж. На краткий миг ко мне вернулось утраченное наследство. Возможно, это чувство длилось целый час. Комья грязи облепили мои ботинки. Черное пальто в пятнах. Но я не обращал внимания. Я видел, как вселенная дала трещину. Сок вытекал из жирных зеленых яблок; листья растоптаны в плетеный ковер; грозди раздавлены в чане. Природа выжимала себя досуха в преддверье железной хватки холода. И я знал, что излом заметен во всем. Он в душах и телах наших, проходит под землей и прочерчен под водой. Он есть в космосе, им отмечены все планеты. А на ином уровне сей излом – дыра в жопе Жанны Тестар, девушки, с которой я встречусь в Париже.
Tags: txt
Subscribe

  • BLOG IS CLOSED

    You can follow me here: looo.ch looo.ch/blog (NEW!!!) facebook.com/dadakinder twitter.com/dadakinder videoloooch ЖЖ - мёртвое говно из…

  • Звуковая бутылка

    Звуковая бутылка

  • (no subject)

    Подводный весельчак

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 1 comment