TRANSGRESSIONS & SPACESHIPS (dadakinder) wrote,
TRANSGRESSIONS & SPACESHIPS
dadakinder

Categories:

ХАНС ХЕННИ ЯНН. ЭТО НАСТИГНЕТ КАЖДОГО

Ханс Хенни Янн
ЭТО НАСТИГНЕТ КАЖДОГО
(отрывок из романа)



Матье не сразу понял, кто ему помешал идти. Он вздрогнул от страха, у него вырвалось необдуманное слово. Судя по фигуре, чужак был крупным и сильным. Матье показалось, будто одет он в подобие униформы; во всяком случае, на одежде имелись блестящие пуговицы. То, что это мужчина, оставалось только предположением, поскольку незнакомец еще не заговорил. Он зажег карманный фонарик, протянул Матье карточку, посветил на нее, чтобы можно было прочесть напечатанный текст. После некоторых колебаний Матье принялся разбирать буквы. И прочитал:

Эльвира принимает гостей в уютном салоне. Сэндвичи. Вино. Красивая женская грудь. Уникальные в своем роде превращения. За одноразовое вспомоществование в размере 50 фр. Никто не пожалеет, что помог Эльвире.


Фонарик погас; в руке у Матье осталась карточка. (Позже она пропала; вероятно, он ее машинально выбросил.)

– А вы в этом доме привратник? – поинтересовался он.

– Я тот, кем вы меня назовете, мой господин, – гортанным голосом произнес незнакомец.

– Кто такая Эльвира? – спросил Матье.

– Неожиданность, – сказал привратник.

– Не очень-то точная информация, – пробурчал Матье.

– Кто сам ничего не пережил, ничего не знает, – возразил тот.

– Меня это не касается, – сказал Матье, – я хочу продолжить свой путь.

– Вы заблуждаетесь, мой господин, вы не хотите продолжить свой путь. Вы прибыли в этот город и теперь не можете просто пройти сквозь него. Вы сами знаете. У вас есть задание. Вы уже многое упустили. Упустили светлое окно.

Он оттеснил все еще противящегося Матье в сторону. Не дотрагиваясь до него; просто тень незнакомца действовала как некая сила.

Матье снова заговорил:

– Я о вас ничего не знаю; зато вы обо мне что-то знаете. Это правда: я не использовал для своих целей то окно. И после дал себе зарок, что второго шанса не упущу. Но мне кажется, здесь я только попусту потрачу время – цель моя где-то в другом месте.

– Как вам угодно, мой господин, – сказал гортанный голос. – Никто вас не принуждает. Вы вправе пропустить столько шансов – шансов узнать что-либо, – сколько пожелаете. Но город рано или поздно кончится. Прошу вас подумать об этом! Внезапно вы окажетесь посреди пустынного поля… а город останется позади. Вернуться вы не сумеете. И будете сожалеть, что ничего не узнали об этих людях. Здесь никогда нет возврата – всегда лишь одно направление. Через несколько минут я запру дом. Тогда для каждого, кто захочет войти, будет слишком поздно. После уже никого не пропустят.

И он повернулся, чтобы пройти в арку.

– Пожалуйста, побудьте еще минутку со мной, – попросил Матье. – Я здесь чужой и понимаю, что многое делаю неправильно; но ежели бы вы согласились объяснить мне здешние обычаи, для меня новые, я бы совершал меньше ошибок.

– Вы вправе следовать за мной. Мне же нельзя долго стоять на улице. Все просто принимают это к сведению, без каких-либо толкований. Таково предписание. Связано ли оно с какой-то разумной причиной, или только отражает старинный обычай, смысла которого уже никто не помнит, совершенно не важно. О таких вещах не спрашивают.

Матье хотел было что-то возразить; но передумал и решил более не упрямиться. Он шагнул к привратнику.

– Пройти в дом нетрудно, – подбодрил тот.

– Вам придется вести меня, – сказал Матье, чувствовавший себя так, будто постепенно слепнет.

Привратник взял его за руку. И поначалу потянул за собой. Но когда тьма за аркой стала непроглядной – створка ворот, мягко качнувшись, со скрипом захлопнулась, – оба уже шагали, шаркая ногами, рядом: как старые друзья. Матье доверял голосу своего провожатого, знал, что тот его предупредит о ступеньке или о неровности почвы. А если Матье все же споткнется, сильная рука, мягко сжимающая плечо, не позволит ему упасть. Привратник, похоже, и направление выбирал верное, несмотря на темень, – что очень удивляло ведомого, ибо сам он не различал ничего, кроме лишенной ориентиров черноты. Наверняка имелось предписание, запрещающее включать здесь карманный фонарик, – и соответствующее обоснование, не всем доступное. Матье попытался найти в себе хоть какую-то мысль, вызвать воспоминание. Ему это не удалось. Страха он не испытывал; но и ничего хорошего не ждал. Он уже не помнил, как оказался в этой тьме.

Привратник велел ему остановиться, разомкнул охранительное кольцо своих рук. Матье услышал, как тот сделал еще пару шагов. Потом – скрежет поворачивающегося в замке ключа. Провожатый нажал на дверную ручку. И через приоткрытую дверь хлынул свет.

Невыразимое ощущение счастья овладело всем существом Матье. Свет, ослепивший его, был не резким, а матовым, теплым. Не пришлось даже зажмуривать глаза.

Он шагнул к двери. И увидел стоящего на пороге привратника – роскошно сложенного, с золотыми, как у адмирала, лампасами, с прямой осанкой, рука у околыша фуражки…

– Здесь мы попрощаемся, – сказал привратник. – Я останусь внизу. А вам следует подняться по лестнице.

Тот, к кому он обратился, потоптался на месте, размышляя, давать ли чаевые; сунул руку в карман, понял, что денег у него нет, покраснел.

– Вам следует подняться по лестнице, – повторил привратник.

Смущенный Матье нерешительно сделал несколько шагов и очутился в просторном вестибюле. Он хотел еще о чем-то спросить осанистого служителя, извиниться перед ним; но дверь захлопнулась.

– В том другом доме мне тоже пришлось бы подниматься по лестнице без чьей-либо подсказки, – мелькнуло в голове у покинутого.

Потом он полностью переключил внимание на то,
что увидел.

Сперва он рассматривал лампу. Трехрожковой светильник с тремя свечами, горящими живым красноватым пламенем; латунный остов украшен шлифованными подвесками из дымчатого свинцового хрусталя: они сверкают и придают свету радужное сияние.

Вестибюль в плане представляет собой вытянутый восьмиугольник. Лестница на верхний этаж – витая, располагается в глубине помещения. Еще одна лестница спускается вниз; ее деревянные перила так же богато украшены резьбой, как и у лестницы, ведущей вверх; поэтому кажется, будто ты находишься не на плоской поверхности. Стены покрыты тонированной орнаментальной лепниной, как если бы дом возводил архитектор эпохи барокко.

У Матье потеплело на душе. Не считая входной двери, никаких других отверстий в стенах он не нашел. Он хотел проверить, заперта ли дверь за его спиной; но, подумав, решил, что лучше не надо.

Не спеша поднимаясь по лестнице, он уже не испытывал никаких сомнений, что бы ни ждало его наверху. Только удивлялся, почему сердце стучит так ровно – будто ему, Матье, больше и ждать-то нечего.

Бурдюк из мертвой кожи, и тот не мог бы быть равнодушнее, чем его живое тело.

Верхний вестибюль походил на нижний вплоть до мельчайших деталей. Здесь тоже была только одна дверь… и лестница точно такая же; Матье даже засомневался, а двигался ли он вообще. Чтобы узнать это наверняка, он открыл дверь, через которую (если всё было во сне) проник в дом.

Однако не чернота хлынула ему навстречу – а тепло, ароматы, свет, преломленный золотым и живописным декором. Матье увидел праздничное, богато обставленное помещение; но главное – красивого мальчика, грума в серой униформе.

Грум поклонился, взял шляпу Матье, махнул рукой, указывая дорогу, и сказал звонким чистым голосом, будто ему не исполнилось и пятнадцати:

– Добро пожаловать, мой господин!

Матье не удивился; он с симпатией посмотрел на приятного мальчугана.

– Как тебя звать? – спросил.

– Франц, мой господин, или Ослик; так меня тоже называют, потому что я всегда одеваюсь в серое.

– Я здесь чужой… Ослик это хорошее имя, – сказал Матье. И замолчал; он смутился, почувствовав, что нуждается в помощи. Повторил негромко: – Я здесь чужой.

– Понимаю, мой господин. Положитесь на меня. Я буду все время рядом, чтобы вы не сделали ложного шага. Впрочем, никаких правил в этом доме нет. Каждый ведет себя, как ему нравится. Можете в качестве приветствия протянуть мне руку, или поцеловать меня в губы, или расстегнуть на мне литовку. В зависимости от того, чего вам захочется или что придет в голову. Возмущаться никто не станет.

Матье не ответил. Он рассматривал мальчика. «У него в самом деле красивый рот», – подумал. Но потом он решил, что красивей всего пышные золотистые волосы, на которых серая каскетка сидит так косо, что остается лишь удивляться, почему она не падает с головы: ведь никакой ленточки не видно. Внезапно почувствовав прилив нежности, Матье дотронулся до волос.

– Вы уже кое-чему научились, мой господин, – сказал грум. – Делайте все, что вам взбредет в голову. Только гладьте меня энергичнее… как настоящего ослика.

Матье задумался, что на это можно ответить. Он увидел, как светлые глаза мальчика радостно вспыхнули, словно огонь, если на него подуть, – но тут же опять погасли и сделались серыми, как пепел.

– Жаль… такая миловидность быстро отцветает, – Матье сказал это очень тихо.

– Уже отцвела, мой господин, ибо вчера она была миловиднее, позавчера – еще миловиднее, а два дня назад – миловиднее намного; и так далее, началось все много месяцев назад…

– Нет, – прервал его Матье, – ты и сейчас очень хорош собой.

И снял пальто.

– Вы тут многому научитесь, мой господин, – сказал грум, принимая пальто, и понес его в соседнее помещение.

Матье стоял в одиночестве на натертом до блеска паркетном полу. Он повернулся вокруг своей оси, медленно, – чтобы поточнее рассмотреть, куда, собственно, попал.

В первые минуты пребывания здесь он заметил только обилие золота и разноцветье красок: потому что сразу отвлекся на красавчика грума, так что общая картина осталась в его сознании незавершенной; теперь же он увидел, что на обтянутых ситцем стенах висят большие полотна, от потолка почти до самого низа. Пейзажи с преобладанием зеленых, охряных и голубых тонов, в великолепных золоченых рамах. Перед картинами стоят обитые синим шелком банкетки на точеных позолоченных ножках. Люстра с подвесками – еще роскошнее и больше, чем в вестибюле – освещала это помещение.

Матье хотел было сесть на одну из банкеток; но тут вернулся грум Ослик. Матье только теперь заметил светлый пушок над полными, как бы припухшими красными губами мальчика: это соблазнительное двуединство болезненного роста и завершенности; и улыбнулся.

– Я хотел бы взглянуть на твои руки, – сказал он внезапно, – лицо твое я уже знаю.

Мальчик подошел и показал ладони; сперва с внутренней, потом с тыльной стороны. Матье внимательно их рассматривал: взял в свои, подержал, стал поворачивать налево и направо.

– С тобой можно иметь дело, – сказал он наконец. – У тебя хорошие руки. Маленькие, приятные на ощупь, простой и красивой формы… не слишком длинные и не слишком грубые.

– Вчера они были приятнее, мой господин, позавчера – еще приятнее, а два дня назад – приятнее намного; и так далее, началось все много месяцев назад…

– Ты сумасбродный ослик, – сказал Матье и выпустил чужие руки.

– Вы тут многому научитесь, мой господин, – повторил грум. – Но я не в обиде за то, что вы подумали обо мне слишком лестно. Ведь допустимое и испорченное выходят из одной и той же субстанции, из плоти. Мертвящее самоотречение начинается в нереальном. Всё реальное правдиво. Зримое лжет лишь поверхностью. Незримое же проверить нельзя. Оно от нас уклоняется. Что и есть причина нашего страха.

– Это твои слова? – спросил Матье, вдруг испугавшись.

Мальчик улыбнулся, отчего его полные губы выпятились еще больше.

– Все слова очень стары. Кто может сказать, чьи они? Они несут в себе некий смысл, но мало что меняют. К нашей сути относится только жизнь. Занимаясь какой-то деятельностью, мы всегда отрекаемся от себя. Вы этого разве не знали?

Матье вдруг почудилось, будто до него дотронулась ледяная рука. Он попытался стряхнуть с себя то, с чем столкнулся здесь. Но странное n-ное измерение, в которое он попал, накрепко прилепилось к нему; и внезапно оказалось морозной близью.

– Почему, собственно, я здесь? – спросил он рассеянно.

– Потому что заговорили со мной, мой господин, – ответил грум, – хотя всего полчаса назад не знали меня, не знали, что я вообще существую. Вы не догадывались, что я имею такой-то облик и такие-то свойства. Но вы и сейчас знаете обо мне очень мало, поскольку не поцеловали меня, не расстегнули на мне литовку. Может, мои губы – замерзшая ртуть, а грудь….

– Не надо так ужасно играть словами, – перебил его Матье. – Красные губы теплые, это-то всякий знает. Я знаю, что красные губы… что грудь мужчины… – есть самое надежное…

– Мой господин, прошу, забудьте наш разговор! И простите, что я вел себя неучтиво! Я зашел слишком далеко. Наговорил глупостей. Но сейчас я представлю вас хозяйке дома.

– Да, – сказал Матье, с облегчением чувствуя, что ледяное дыхание от него отступило, – ради этого я и пришел. Как же я мог забыть…

Грум открыл одну створку широкой двери, находившейся справа, между двумя картинами с изображениями могучих древесных стволов, собак и архаических руин.Качество независимой экспертизы ключевой момент при решении споров с продавцом.

И сказал, обращаясь к кому-то в соседней комнате:

– Господин Матье прибыл.

Матье не помнил, чтобы он называл здесь свое имя; но его устраивало, что, не прилагая к тому усилий, он отчасти избавился от своей анонимности.

Он услышал женский голос, ответивший груму:

– Проси.

И прошел в дверь, которую Ослик нарочито широко распахнул перед ним, а потом закрыл за его спиной.





Фрагмент публикуется впервые в Сети, и с разрешения главного редактора издательства «Kolonna Publications / Митин Журнал» Дмитрия Волчека. Перевод: Т. Баскаковой. Заказать книги издательства «Kolonna Publications / Митин Журнал» можно на сайте издательства.
Tags: txt
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 5 comments