?

Log in

No account? Create an account
ПОПУГАЙ С СЕМЬЮ ЯЗЫКАМИ (АЛЕХАНДРО ХОДОРОВСКИЙ) - DADAKINDER magazine [entries|archive|friends|userinfo]
TRANSGRESSIONS & SPACESHIPS

SWITCH TO  |  INTERNATIONAL MODE  ]
userinfo  |  organizmo  ]
archive  |  memory  ]

Links
[1| ( eyez ) ( genitalz ) ( religulous ) ( futura ) ( 1984 ) (violenz) (drugz) (personal) ( quotez ) ]
[2| MANIFESTO / TXT / FACEBOOK / TWITTER / MASHARIK / LIB / RSS / DONATE ]

ПОПУГАЙ С СЕМЬЮ ЯЗЫКАМИ (АЛЕХАНДРО ХОДОРОВСКИЙ) [Apr. 10th, 2006  |  01:02 am]
TRANSGRESSIONS & SPACESHIPS
[Tags|]

Алехандро Ходоровский

ПОПУГАЙ С СЕМЬЮ ЯЗЫКАМИ



Фрагмент публикуется впервые в Сети, и с разрешения главного редактора издательства «Kolonna Publications / Митин Журнал» Дмитрия Волчека. Заказать книги издательства «Kolonna Publications / Митин Журнал» можно на сайте издательства.



По мере приближения к горной цепи очертания скал становились яйцеобразными. Беспрестанные дожди отполировали их до серебристого блеска, превратив в зеркала. «Вот место, где откладываются геологические яйца, – подумал Хумс, гигантский каменный орел прилетает сюда высиживать новые горы». Пончо, насквозь пропитанное водой, затрудняло прыжки.

Индейцы объявили, что идти придется ночью, а спать – днем, поскольку солнце раскаляет камни чуть ли не докрасна.

- Меня зовут Рука… А меня – Тотора… Путь неблизкий. Днем жарко, будем спать; ночью холодно, будем согреваться, прыгая по скалам. Десять ночей – и мы в Редуксьон. Никаких узлов и чемоданов: любая тяжесть – помеха. Придется поголодать. Начиная с третьего дня, это легко. Воды брать не нужно: хватит дождя. Пончо и ботинки будут мешать. Снимайте!

Как же Хумс теперь раскаивался, что не послушал их! Он, единственный, из гордости не скинул пончо и прыгал теперь с ловкостью подстреленной куропатки! Рука, Тотора… Имена явно не настоящие. Рука – хижина, тотора – солома. Соломенная хижина? Они бы еще представились как Бим и Бом! Что-то эти индейцы скрывают. Например, что они делали в Лунной долине? Прелестная случайность: из потрепанной сумки выпадает редкое издание Пончини! А эти Мессалины вместе с Доном Никто, поджидающие их, – тоже случайность? Нет, скрытность присуща местным от рождения. Они вгонят, скажем, член по самые яйца, а на лице – полное безразличие. Входят в женщину, как будто хотят ее выпороть. Какие тут нежности. Шутите? И наоборот, когда они корчатся, стонут, всем своим видом изображая наслаждение, можно побиться об заклад, что их режут или жгут. Ну что ж, это все только добавляет остроты, перцу, так сказать… Как он входил в свою спальню – глаза расширены, кишки полны спермы, – садился на фарфоровый горшок и мастурбировал! Удовольствие, сравнимое только с чтением святого Хуана де ла Круса. Ах! Его драгоценный горшок! Чудовище Акк! Кто бы подумал, что он сможет когда-нибудь, как самый вульгарный человечишка, присесть на корточки и без труда сделать свое дело… Хумс потужился, и – плюх! – на земле оказалось нечто вроде коровьей лепешки, плоское, донельзя вульгарное. Он заслужил утешение. Из штанины была извлечена плоская фляжка, купленная еще в эпоху сухого закона, на случай крайней необходимости (такой, как сейчас!) Хумс проглотил весь нектар, до последней капли. Поцеловал сосуд, – своего верного спутника в стольких передрягах – и отшвырнул его через плечо, не оглянувшись. Покончим с прошлым. Нет, сам он этого не хотел… Никогда больше не обедать в немецком ресторане у фон Хаммера, творца поразительных блюд – стихийных гимнов земле, воде, воздуху и огню… Никогда больше не слушать концертов в парке Форесталь, заигрывая с продавцами маниоки или – вместе с прочими любителями полупариков – поднимая на смех фальшивые букли Эскамильи, дирижера Национального симфонического оркестра… Никогда больше не бродить по собственной квартире, из комнаты в комнату, как пчела летит от цветка к цветку: изумрудная ванная с бразильскими бабочками на стенах, ампирная мебель, книги, переплетенные в кожу недоношенных детей… Рай, утраченный навсегда! Алкоголь огнем вспыхнул в крови. Послав подальше гордость, Хумс сбросил пончо, послал проклятие дождю и, высунув язык, запрыгал по скалам с новой энергией, рассчитывая догнать всех остальных, но прежде всего – Зума. Друг? Тряпка! Это он во всем виноват! Почему? Бог его знает! Кто-то же должен за все платить – вот пусть Зум и платит. Худшая вина – быть невиновным. Жирная скотина, крохобор, завистник, подражатель, прислужник, половая тряпка! Даааа! Хочу быть дьявольски несправедливым! Даааа! Хочу, чтобы он целовал мне ноги! Даааа! Хочу помочиться в его собачью рожу! Собака, поворотись и двигай сюда! Получишь то, что тебе причитается!

И Хумс налетел на приятеля, работая руками, как мельница. Зум осторожно попытался нейтрализовать своего учителя, нисколько не удивившись неистовому нападению. Алкоголь, полная луна и беспощадный дождь неизменно производили на того одно и то же действие: тонкий эстет, парящий в высоких сферах, превращался в раздражительное, угловатое, неприятное, крикливое существо. Хумс, поздоровевший от горного воздуха, сломил оборону своего ученика и осыпал его ударами, столь жестокими, что толстые щеки Зума покрылись синяками, а в уголках губ показалась кровь. Хумс продолжал свой истерический натиск. От выпитого язык шевелился с трудом, но все же он выговорил:

- Целуй ноги, или расшибу тебе нос!

Постанывая, Зум опустился на колени и стал лизать покрытые волдырями пальцы… Хумс помочился своему верному обожателю на спину, а затем облил его желчью… Зловонная жидкость пробудила в Зуме воспоминания о многих годах унижения, о тоннах насмешек, обрушенных на него учителем, когда тот выведал страшную тайну: Зум прибыл в Чили из Испании на знаменитом «сиротском корабле». Некий бюрократ, подбивая свои бумажные дела, собрал тысячу детей, потерявших родителей в гражданской войне, и отправил их в Чили на грузовом судне без всяких документов - только бирка с именем на шее. Зум потерял дар речи, увидев мать, разорванную на куски бомбой, и высадился на берег как «Немой; имя и возраст неизвестны». Первым словом ребенка на новой родине было: «Простите» - после того как его изнасиловал повар. Эта приниженность стала отличительным знаком Зума – вплоть до настоящего времени. Его обрекали на страдания с полнейшим безразличием, внушили ему, что он недостоин любви. Единственными товарищами сироты были книги. Он раскрывал их наугад, на середине, и прижимал к щекам, ища в запахе бумаги и типографской краски непоправимо утраченный запах матери. Взамен ласк он получал культуру… и ежедневное насилие, к которому привык, как привыкают к неизбежному. В лицее – с добровольного согласия – его употребил преподаватель физкультуры и следом – футбольная команда. Наконец, слушая курс ботаники в университете, он попал в лапы Хумса. «Et, tout d’abord, chez l’homme un terrible besoin d’enfance persistante demande a etre comble... Arcane 17. Andre Breton»*. Да, Зум ощущал жестокую потребность быть ребенком – и это привязало его к учителю, из чьей груди он сосал горькие чернила, несмотря на побои, унижения, тайных любовников Хумса, возлияния, куда Зум не допускался, книги, запертые от него, чтобы ученик не превзошел наставника. Но на этот раз моча и рвота будто разъели скорлупу. Он больше не ребенок! Прошлое отброшено. Остальные ушли вперед. Зум выпрямился, поглядел учителю в глаза и впервые осмелился дать ему кулаком в челюсть. Удар не был нанесен изо всей силы – но за ним стояла ненависть, копившаяся годами. Теперь она показалась на поверхности, хотя это была лишь верхушка айсберга. Два выбитых зуба, струйка крови изо рта, ¬– и Хумс повалился на скалу. Зум подождал, пока его бывший кумир не приподнимется, ощупывая пустоту на месте резцов, взирая на него словно на посланца иного мира. Воскликнув «Это еще не все!», он сорвал с упавшего полупарик - так яростно, что отодрал его вместе с кусочком кожи.

- Око за око, струя за струю!

И Зум облил мочой череп и лицо экс-маэстро, напрягаясь, чтобы получилось звонко.

Хумс молча глотал едкую жидкость. Как вести себя перед немыслимым? Удар Зума ворвался в его замкнутый мирок, принося небывалую весть, разрывая замкнутый круг и превращая его в спираль. Куда же уводит эта спираль? К центру или обратно? На небеса или в преисподнюю? Язык беспомощно болтался во рту. Кое-как Хумс выговорил единственное слово, надеясь, что оно утихомирит безумца:

- Геенна!

К его удивлению, Зум тут же ответил, тоже одним словом:

- Оникс!

В этих пяти буквах таилось столько смысла, столько намеков, что эффект был потрясающим. «Геенна» - железная дверь, «Оникс» - ключ от нее. Его нашли, этот ключ! Хумса подхватил водоворот воспоминаний.

Драгоценный камень, купленный матерью, чтобы случился выкидыш. Массивное кольцо – Хумс носил его теперь на безымянном пальце левой руки. Мать считала недостойным себя выставлять напоказ свой живот, круглый, как арбуз. Ее выдали замуж за военного; очутившись в постели с самцом, она потеряла девственность от резкого, сухого толчка, ощутила стыд и неловкость – и поняла, что непоправимо фригидна. Сама она считала, что ее спасла прирожденная элегантность. Поездки в Париж, общение с декадентскими поэтами, притирания из овощей позволили ей идти по поверхности жизни, наблюдая мир сквозь полог паланкина. Себялюбивая лисица! Она родила Хумса в шесть месяцев – но он выжил, помещенный в инкубатор. Когда его земное существование стало свершившимся фактом, родительница подыскала для него кормилицу, трех служанок и ворох розовых нарядов. Она даже не поинтересовалась, какого пола младенец: ей нужна была дочь, которая со временем станет точной копией матери.

Зум повернулся к нему спиной и поспешил за товарищами, которые, укрывшись под навесом, сели вокруг костра, разведенного индейцами из приготовленного загодя сухого дерева. Хумс видел, как Зум, скользя между теней и отблесков пламени, присоединяется к сидящим, навсегда исчезая из его жизни. Он присел на каменистый выступ и, вынув из кармана Пимпи, – свою любимую куклу – стал укачивать ее. Тогда, в семь лет, его по-прежнему одевали девочкой, расчесывали длинные кудряшки. Мать вошла в детскую, погляделась в зеркало, обнаружила на лице тонкую сетку из линий, которые грозили скоро обернуться морщинами. Глубокий вздох. «Тебе нравятся куклы?» - «Да, Офелия». (Ему запретили говорить «мама»). – «Смотри, сейчас я заведу будильник. Через час он зазвонит. Стань вон в тот угол и не открывай шкаф. Я запрусь в нем, поколдую и превращусь в куклу. Ты можешь положить меня вместе с другими игрушками и играть со мной, сколько захочешь». У него было двадцать семь кукол, каждая с полным комплектом нарядов. Хумса охватила жалость к Пимпи: когда у него появится эта громадина, она перестанет быть самой главной. Ах, как хотелось подсмотреть, что делается в шкафу! Это не шутка: Офелия никогда не разыгрывал его. Значит, она и вправду станет фарфоровой. Часы зазвенели: ожидание закончилось! В нетерпении Хумс открыл дверцу – и нашел труп матери со вскрытыми венами. Суббота, ливень, осень, темнота, разлука, узда. И она хотела, чтобы сын принял ее за куклу – ее, залитую кровью! О, с каким бешенством он топтал своих верных приятельниц! Невезение, паралич, холодная вода, правая нога. Волдыри ныли. Он произвел над собой усилие – но не смог достичь бесчувственности. Когда-то Хронос пожрал свое дитя, а теперь Зум избивает его. Оникс, Сатурн: его судьба сейчас свершится. Кара за то, что он так и не научился любить. Но раньше надо было научиться прощать. Как же должен был страдать Зум, – невольная жертва равнодушия Офелии к сыну! Хумс взмолился: пусть его слезы превратятся в кровь, пусть он умрет обескровленный, как мать! Как она, как она, как она! И никак иначе!..

Темнота понемногу растворялась в утреннем свете. Ручьи, где вода напоминала кофе с молоком, сбегали по каменистым склонам. Куда же идти? Непонятно! Десны зарубцевались, словно на месте выбитых зубов всегда зияла пустота. Если его собственное тело так неблагодарно к нему, чего же ожидать от других? Хумс благословил бурные потоки. Да унесут они его, и всех остальных вместе с ним, ведь все они – ненужный мусор, и звон будильника обозначал начало Страшного суда. Внезапно на память пришла картинка, украшавшая корпус часов: одинокий рыбак, слепой (судя по темным очкам), сражался во тьме с гигантским спрутом. Когда Офелия подарила ему эту вещицу, он спросил:

- А где у спрута сердце?
- В черном сундучке на дне моря, сынок!
- Значит, рыбак никогда его не одолеет?
- Он должен нырнуть и плыть под водой, пока не встретит сундучок. Тогда надо взломать замок и ножом проткнуть сердце.

Злодейка! Она лишила его всяческой надежды! Как слепец может отыскать черный сундук во мраке морских глубин?

Хумса охватил нервный смех. Он потрогал десны языком: в семь лет этих зубов тоже не было. Офелия вырвала их, не дожидаясь, что они выпадут сами, и потом клала в чай, уверяя, что это ее любимый сахар, что от обычного она полнеет. Снова ловушка! Прошлое продолжает давить! Это уже слишком: умереть на яйцевидной скале ему, кто так и не смог выбраться из яйца! Покончим с этим! Он выбрал утес повыше, забрался туда и кинулся в пропасть вниз головой.

Падая, Хумс закрыл глаза и на краткий миг обрел спокойствие. Он сдавался на милость судьбы. Комедия с переодеваниями завершилась. Занавес. Забвение. Лучше, если его найдут с закрытым ртом, так будет достойнее… Прости меня, Зум…

Но ожидаемого не случилось. Хумс остался в живых, зависнув в воздухе.


* - «В каждом человеке в первую очередь живет неистребимое желание быть ребенком». Андре Бретон. Аркан 17 (фр.).
linkReply